г.Ульяновск

Глава 1

Многие годы этот старый портрет, на который примерно в сорок первом году двадцатого века была снята семнадцатилетняя девушка, хранился в разных шкафах и тумбочках. Девочка, мама которой была изображена на том портрете, скиталась по свету в поисках своего дома, жить ей приходилось в больших общих комнатах, где и стены-то у нее своей не было, чтобы повесить портрет. Да и болело еще все внутри у девочки по маме, тяжело было все время помнить, что ее нет рядом. Время от времени доставала она старый снимок, любовалась маминым точеным лицом, ее прямым носом, гордым взглядом темных глаз, короной из толстой косы, уложенной вокруг головы, и прятала обратно.

Есть на свете прекрасный доктор, имя ему время, он волшебным образом исцеляет самые глубокие раны. Сейчас мама девочки смотрит со своего портрета на повзрослевшую дочку и своих внуков со стены в небольшом, но уютном доме. Высокая и стройная темноволосая женщина, лет сорока с небольшим, вечерами садится за письменный стол, пишет, перебирает листы бумаги, потом задумчиво смотрит на портрет. Она успокоилась, может без тоски вспоминать о своей мамоньке, так они с братом Костькой звали маму в раннем детстве.

Старовер Никола Федорин, дочь его Васеня и ее маленькая Варя, все они, родились в деревне Бабушкино. Это уральская глубинка, от ближайшего райцентра пятьдесят километров, а от областного центра все триста. Автобусы до той деревни и до сегодняшнего дня не ходят. Надо сначала доехать до села Сосновки. Потом через речку, тоже Сосновку, по мостику, дальше по лесу идти семь километров. Лес начинается сразу за мосточком.

Могучие вековые сосны подпирают там небо, и, кажется, что здесь расположился самый старый и неизменный уголок нашей планеты. Через километра два, сосны поредеют, и песчаная дорога начнет подниматься в гору. Слева от дороги будет огромный карьер, там когда-то добывали песок, дорога идет вверх вдоль этого карьера.

На вершине горы лес заканчивается, и если посмотреть дальше через поля, будет видна деревня. С горы видно, что избы там как будто нарисовали среди полей и лугов своим расположением раскидистое дерево. Сначала тянется долго одна широкая улица, а ближе к реке Визь, из главной улицы, как ветви из могучего ствола, вырастают проулки.

Дальше по дороге надо идти среди полей, у второй липы можно отдохнуть. Вторая липа - это ложбинка, где растет старая большая липа. Вокруг нее несколько молодых липок и сосен. Еще через километр примерно будет первая липа, такая же старая, в окружении молодых подружек.

В этой деревне понятия «вторая липа» и «первая липа» приобрели со временем широкое значение, и в настоящее время употребляются, чтобы объяснить расстояние до какого либо места. В разговоре двух женщин можно услышать: первая спросит

«Покос-то, где вам нонче нарезали?», на что вторая отвечает: «Да как на Альняшинские угоры идти, вдоль дороги, недалеко, как до первой липы».

До революции здесь было две небольших деревеньки Починок и Лукояновка. Лукояновка называлась так по имени отца Николы Федорина, Лукьяна, по-деревенски, Лукояна. Видимо, во времена Столыпинской реформы, получил он отруб и построил на реке Визь мельницу. Там и поселился, потом рядом построились его работники, а потом и пришлые.

Хутор разросся и соединился с другим небольшим хутором Починком, появилась деревня Бабушкино. Назвали ее так только в тысяча девятьсот сорок седьмом году. А как еще было называть, если из всех мужиков, которых забрали на войну, вернулся один летчик и герой, Иван Окулов, да и тот на одной ноге. Вот и вековали в деревне одни бабы, пока новых мужиков вырастили.

Селились в деревнях Лукояновка и Починок в давние времена, в основном, староверы, кержаки. Избы ставили просторные, пятистенками, окна прорубали высоко над землей. Дворы огораживали высокими тесовыми заборами.

В кержацких избах внутри бревна обтесывали и оставляли небелеными, полы не красили. Перед праздниками в избах скребли и мыли потолки, стены, полы, лавки и столы. В старых избах вдоль стен тянулись широкие лавки, под лавками сундуки, в которые складывали домашний скарб.

В переднем красном углу устраивалась божница, под потолком на полочке стояли старые иконы, чаще других святых встречался на этих божницах лик Николая Угодника.

В, противоположном от красного, углу обычно располагалась большая печь с широкой лежанкой и многочисленными маленькими печурками, так называли углубления в печи, величиной в один кирпич, которые устраивались для хранения разной мелочи: спички, лучина для растопки.

За печкой закуток, в котором готовили еду, хранили посуду, там же был и рукомойник, висело полотенце. Над закутком часто были полати, широкий настил из струганных досок, на котором спали, днем хранили одеяла и подушки. В закутке устраивался лаз в голбец, так называли там подпол.

Жили кержаки замкнуто, сторонились людей из других деревень, во двор и дом пускали только родственников и близких знакомых, с мирскими, людьми другой веры, не общались, из одной посуды не ели. От политики были далеки, в войны и революции старались не ввязываться, но каждая война, как кровавая хозяйка жизни, собирала с деревни дань.

На русско-японскую войну забрали двенадцать мужиков, вернулось двое. На первую мировую призвали двадцать семь, живыми пришли только трое. В революцию, начиная с тысяча девятьсот семнадцатого года, в войны втягивали молодых парней и белые и красные. Парни, одурманенные разговорами о свободе, уходили и редко возвращались.

Потом революция и война пригнали в эту деревню много пришлых, появились новые колхозные избы, пониже и поменьше. Стояли эти избы особняком, в основном в той части деревни, которую по старинке называли Починком. Были эти дома, по сравнению со старыми кержацкими избами, какими-то неуверенными в себе, часто кособокими, с неряшливыми дворами и огородами, с покосившимися невысокими заборами и повисшими на петлях некрепкими калитками. Как будто устраивались селившиеся в них люди не надолго. Видимо с приходом советской власти ушла у людей уверенность в завтрашнем дне.

Тогда появилось много мирских, так называли всех, кроме своих, кержаков. Порядки менялись, и в пору Вариного детства в избе у Васени и обстановка была уже другая – кроме лавок и большого тесового стола стояли кровати и комоды, стены белили. Старики ругали молодых за отход от старой веры, но время все неумолимо меняло, появились в деревне уже и матерщинники, и пьяницы. Стариков все-таки всегда побаивались, бог был на их стороне.

Родители Васени, Никола и Анна Федорины до гражданской войны растили единственного сына Василия. Да дурак был, связался с красными, в восемнадцатом году ушел с армией Азина, была тогда такая на Урале. Красные прошли через эту деревню в начале апреля. Встали на берегу Визя, встретили их по-людски, бабы несли им хлеба, мяса, молока.

Тогда в деревне еще не было никаких советских продразверсток, так запасы-то были. Какой кержак без запасов будет жить? Командир-то их просил бани истопить, да только нельзя кержакам в свои бани мирских пускать, вера не велит, так и не помыли красноармейцев.

Командир велел сказать в деревне, чтобы вечером собрались жители, он им про политическую ситуацию будет говорить. Собрались почти все, газет-то не было в деревне, только по слухам знали, что царя прогнали, а кто прогнал, куда, ничего не поняли. Вот он и начал молодежь с пути сбивать, мол, не время у баб за спинами отсиживаться, надо за свободу воевать.

Старики только погутарили между собой: за какую свободу, от кого ее надо отнять, ничего не поняли. А утром-то семеро парней убежали с красными, знали, что по добру-то их кержаки не отпустят. Отцы бы всю любовь-то к свободе вожжами отбили, да не успели, красные утром рано ушли, а с ними и парни. Ушел с теми парнями и сын Николы, долговязый черноволосый Василий.

Через неделю, ближе к полудню, въехали в деревню пять телег. На каждой телеге по два парня убитые, семеро-то Лукояновских, а троих в Ивановку дальше везли. Вой в тот весенний день стоял по всей деревне. Николе с Анной от сыночка Василия обрубки привезли, весь был исполосован. Тот, кто привез, сказал Николе с Анной, что их Вася героем погиб в бою за важную станцию Сайтарку. Благодаря таким героям из Сайтарки выбили белых и там установлена советская власть, честь и слава родителям Василия Федорина будет от этой советской власти.

По-деревенским меркам Никола с Анной тогда уж стариками почти были - обоим под сорок. Пожалел их тогда боженька, уж слишком они убивались по-своему Васеньке. Анна, которая и молодая- то чуть не померла при родах, вдруг понесла.

Родила в тысяча девятьсот двадцать четвертом году девочку. Оба, и мать, и отец, кружились над своей поздней доченькой, как орел с орлицей над орленком. Не ждали уж они такой радости. А тут надо же и девочка здоровенькая родилась, и Анна после родов через неделю уж встала. Назвали дочку Вассой. Семья была староверческая, кержаки, имена давали детям по численнику. И мать, и отец, а за ними и вся деревня стали звать девочку Васькой.

Во времена НЭПа родители девочки Васьки, разбогатели. Советская власть дала землю, а все остальное Никола умел делать сам. В деревне рассуждали так: «А че не богатеть-то - одна дочь, оба еще крепкие, робить умеют». В хозяйстве было к двадцать восьмому году двенадцать коров, четыре лошади, да еще овцы, поросята, куры, гуси. Никола мельницу свою на Визю поставил, маслобойню сделал, пасеку.

К тридцатому году Никола дом построил в два этажа. И своя деревня дивилась, и из соседних Варакуш и Ивановки приходили смотреть. Невиданное дело у крестьянина изба в два этажа, на первом этаже двенадцать окон, и на втором десять. Деревня смотрела и не одобряла: «Это выходит одних занавесок надо двадцать две. Много денег накопил Никола, если такой домино отгрохал».

Осенью и зимой раз в неделю отправляли Никола с Анной на базар в торговое село Янаул два, а то и три воза с товаром. Осенью везли зерно, картошку, капусту, свеклу, морковь, соленые огурцы, мед. Зимой отправляли муку, масло, мясо, битую куру, гусей. Платоновна говорила: «Ваське-то платье-не платье было, платок-не-платок. Отец аж из Янаула возил и платья и игрушки, в деревне отродясь таких не видывали».

Николу Федорина в деревне уважали. Не жадный был, просили - так давал и зерна на посев, и картохи, и муки на хлеб. Часто и не отдавали, что в долг брали. Не обижался, просил только помочь на мельнице или со скотиной Анне управиться. Да и работали оба с бабой с утра до ночи, видно было, что богатство-то свое горбом наживают.

По рассказам Платоновны, мать Васенину, Анну, немного сторонились, не наша она была, ее Никола у казаков сосватал. Году, наверно в тысяча девятьсот шестом или седьмом к нам сюда их с Украины пригнали, они там разбушевались, вот, видно, царь их из тепла-то к нам остудиться и погнал. Приехали они тогда на подводах, большим обозом, лошадей десятков пять, не меньше, было только запряжено, а еще и так гнали.

В деревне-то им не дали селиться, погнали их на Визь, под горой на Альняшинских угорах дали место, плодитеся и размножайтеся. Они там нарыли землянок, да в первую зиму почти все и перемерли, робят их наши деревенские очень жалели, робят-то за что заморозили. К весне осталось их человек двадцать, хлопотали они, чтобы в деревне жить им дали, не дали, так и оставили там под горой. Дома не ставили, лет пять в землянках прожили, потом дали им разрешение вернуться.

Вот дед-то Варин и высмотрел у них невесту себе. Наши-то кержаки были против, вроде вера не наша. Никола ходил к наставнику, договаривался, чтобы Анну крестили по нашей вере. Сговорились, значит, крестили ее, а потом он уж сватов заслал. Анна-ту, так и звали, сколь жила, хохлячкой.

Слова лишнего не скажет, все гордилась чем-то, больно с деревенскими не якшалась, все дома, да возле Николы. Васеньку свою оба любили, глаз с нее не спускали. Девчонка все время с отцом да матерью, куда они, туда и она с ними. Да и в деревне любовались девчонкой: высоконькая, глаза большие карие и коса черная, толстая. Веселая, чуть что хохочет, заливается. А уж одета, как куколка. Мы-то, голытьба, и подойти к ней не смели».

По рассказам Платоновны, года этак с тридцатого стали говорить, что уж больно кулаки разжирели у советской власти под боком. Кто далеко ездил на базар, рассказывали, что в деревнях у богатых все забирают. Кое-что увозят в районы, а кое-что и беднякам прямо в самой деревне и раздают. На Николу начали коситься, но долго не трогали, сын-то герой, за советскую-то власть жизнь отдал.

Потом осенью, году, наверно, тридцать втором, приехали из района то ли пятеро, то ли шестеро с винтовками, уж под вечер. Заехали к Никифору Килину, он тогда председателем-то был, взяли его с собой и к Николе. Раскулачили. Что было в доме подороже, то на телегу погрузили, и увезли. Самого Николу в район забрали, сказали арестован.

А Анну с семилетней-то Васькой прямо ночью в одних становинах из дому выгнали. Дом закрыли, сказали, что реквизирован в пользу советского государства. Ночью в доме-то их окна выставили, и все что осталось, растащили. Почитай вся деревня там перебывала. Анна-то, тулуп Николе новый незадолго до этого сшила, так Никишка - председатель в этом тулупе потом лет тридцать ходил.

Анна с Васенькой раздетые полдеревни обошли, просились переночевать, боялись, не пускали. Бабка Марьяна пустила, у нее муж покойный наставником был у наших кержаков, потом у нее молились. Старая была бабка, кержачка, сгорбилась уж тогда. У нее и дом- то был, как она, горбатый.

Потом председатель-то наш Никишка к бабке Марьяне ходил, говорил, что не велено Анну с Васькой в деревне оставлять, пусть уезжают куда-нибудь. Они враги советской власти, раскулаченные. Марьяна его в избу не пустила, сказала через дверь, что если еще придет, проклянет в семи коленах вместе с его советской властью, которая семилетнюю девчонку на улицу в зиму выбросила. Потихоньку потом забыли про них, а про Николу так ничего и не слышно было.

Анна долго не прожила, лет через пять померла. Дочь ее Васька так с Марьяной и жила. Потом уж Марьяна-то слегла и года три лежмя лежала. Васька и в баню ее на руках носила, и кормила с ложечки. Марьяну схоронили-то году, наверно, в тридцать девятом-сороковом, и осталась Васька в доме одна.

* * *

Сыну и дочери Васеня ничего не успела рассказать ни про отца, ни про мать, ни про детство свое. Боялась за них, они тогда пионерами были, комсомольцами, вдруг не так поймут, да скажут что не так. Все думала, что вот вырастут, тогда она им все и расскажет.

Дочь ее Варя помнила только, что мать часто говорила, что в избе у Килиных зеркало-то в серебряной оправе наше, а у Гребенщиковых кольца серебряные, обручальные, из наших ложек сделаны.

Дом бабки Марьяны стоял еще в семидесятые годы, большой, но старый, перекошенный. Варя с дружками своими Валей и Витей Вахлаковыми туда тайком бегали, забирались через чердак и рассматривали там вещи из старых сундуков. Старинные иконы, на них они узнавали Николая Угодника, который и у них в домах стоял в красном углу, книги в кожаных переплетах. Перебирали маленькими руками лествицы, веревочки, плетенные из кожи, они их видели у родителей.

Васеня как в свой дом переходила, видимо, из добра Марьяны ничего не захотела взять, так там все и лежало. Платья какие-то старые, отрезы ткани, половики домотканые, книги «древлеправославные». Марьяна до смерти правильной кержачкой, была, никого к себе не пускала, брезговала из одной чашки с мирскими есть.

Из рассказов Платоновны можно узнать, что Васька Федорина целый год одна жила, а никто не лез. И жалели, и характер уж знали. Спать-то ложилась, топор под лавку клала, знали, что не задумается, если надо и башку-то снесет. Лет-то с пятнадцати пошла в колхоз работать. Высокая стала, тоненькая вся, гибкая, как ива. Косища до колен почти, она ее вокруг головы убирала, как в короне ходила. Платье-то всегда чистое, как будто не навоз убирает, а на лугу гуляет. Тогда ее Васеней все стали звать, на Ваську-то язык не поворачивался, уж больно баская стала.

Дружила Васеня тогда с Павлом, он был сыном мельника Афанасия, когда-то рядом с их мельницей стояла мельница Николы Федорина. У мельника Афанасия в доме после смерти бабки Марьяны староверы молились. Хозяин приглашал поясным поклоном в дом, заходили, вставали перед образами на колени. Отец Павла читал, остальные подпевали и говорили молитвы. Потом Афанасия красные расстреляли на глазах у Павла в году уже тридцатом, наверно. Его раскулачивать приехали, Афанасий в дом не пускает, ружьем стал пугать. Над матерью Павла поиздевались, потом утопили в Визю, в омуте.

Добро разграбили, а старинные книги веры «древлеправославной», которым по триста лет было, среди них и рукописные, не взяли, цены им не знали. Так и остался Павел жить при мельнице с одними книгами да со старой бабушкой. Васеня уходила к Павлу на мельницу, помогала ему дом в порядке содержать, за бабкой ходить, та долго прожила. В деревне ждали, когда Павел вырастет и станет наставником. Он от отца Устав знал и над покойниками читал. Но годам к семнадцати стал вдруг заговариваться, в уме помутился.

Про него шептались, что библией зачитался и поэтому спятил. Когда дочка Васени Варюшка маленькая была и все время читала, бабы ей в деревне говорили, что если она так много буду читать, то зачитается и будет как Павел.

А Павел-то потом лет тридцать ходил из дома в дом по ближайшим кержацким деревням и собирал милостыню. Одет был всегда, сколько люди помнят в один и тот же старинный кафтан грязно-серого цвета, на голове летом и зимой меховая шапка, не ушанка, а круглая. Зимой надевал овчинный тулуп. Через плечо висела у Павла большая холщовая торба. Ничего не просил, молча шел и шел своей дорогой. Старики, если встречали его на улице, кланялись одной головой и говорили:

- Здорово, Павел.

- Здорово, - отвечал он густым басом и тоже кланялся только головой.

Больше одного слова не говорил, не останавливался, шел и шел от избы к избе. В памяти нет случая, чтобы кто-то дразнил или обижал Павла, милостыню он не просил, заходил только в кержацкие избы, молча вставал у порога. Знали, что Павел ждать не будет, постоит у порога минутку, не больше, и уйдет.

Как только ребятишки видели, что Павел подходит к их избе, сломя голову неслись, чтобы успеть раньше зайти в избу и дать ему краюху хлеба. Когда Васеня была дома, она с ним заговаривала:

- Павел, ты бы поел.

Он молча садился к столу, Васеня доставала из печки чугунок горячей наваристой похлебки, наливала в чашку, нарезала крупные ломти серого хлеба, испеченного утром. Садилась рядом с Павлом за стол, смотрела, как он ест, то хлеба подаст, то похлебки добавит. Иногда говорила:

- Павел, давай я одежонку твою состирну, а ты завтра зайдешь и возьмешь.

- Сам я состирну, - был ответ.

- Ты Павел останься, в бане помоешься.

- В своей моюсь.

- Останься, Павел, переночуй.

- На мельницу пойду ночевать.

Варюшка крутилась рядом, то нож маме подаст, то чашку за Павлом уберет. Представила она себе, что на Визю стоит старая страшная мельница, где ночует Павел, при ней баня. Павел туда ночью возвращается и там моется. Было ей лет десять, когда они с Валюшкой и Витькой Вахлаковыми ходили за малиной, и нашли это место на Визю, где торчали из воды и на берегах на небольшом расстоянии друг от друга остовы двух разрушенных и сожженных мельниц. Одна была когда-то построена отцом Павла Афанасием, а вторая отцом Васени, Николой Федориным.

Вопросы Варюшки мамоньке про Павла оставались без ответов. В деревне говорили, что только у Васени в избе Павел ест и только с ней разговаривает. Году уж в восемьдесят пятом, наверно, спросили при разговоре у Платоновны:

- Павел- то жив?

- Только богу одному ведомо, видно прибрал он его, не видно уж лет пять, почитай. Ушел вдоль Починка, вышел в поле, и нет его, никто его больше не видел ни живым, ни мертвым.

Вот что удивительно, коммунисты, комсомольцы и пионеры той деревни, невзирая на советский атеизм, продолжали хранить старую кержацкую лохань и крестить в ней детей, сватались по старому обычаю, хоронили по старой вере. И в восьмидесятых годах двадцатого века в Бабушкино читали над покойником из старой «древлеправославной» книги.

Кержаки ушли все, пожалуй, со смертью Васениной близкой подруги, Харитоньи Платоновны, а старая вера осталась, наверное, только в сердцах ребятишек, выросших в те трудные времена в этой деревне, таких же как Варюшка, и ее старший брат Костька, семеро сыновей их соседей Вахлаковых, да их сестры Вали.

До сих пор кажется потомкам кержаков из этой деревни, что на всех иконах в православных храмах глаза Иисуса как будто с Павла писаны. Черты лица не похожи, а вот смиренный взгляд – это глаза Павла. Весь мир обойди, ни у кого больше не встретишь такого взгляда.

Может быть, послал старый кержацкий бог на землю сына своего, чтобы взял он на себя грехи наши и жила бы дальше старая вера. Ходил сын его по бывшим кержацким деревням лет тридцать, дожил до пятидесяти лет, не меньше на земле, но никто его не трогал, не обидел. До сегодняшнего дня вызывает это мистическое изумление. Ведь что только не творилось тогда в деревнях этих, и пили уже многие и дрались страшным боем, и много было пришлых, кто не знал, откуда взялся Павел, а как будто венец светился над головой у этого человека. Последний забулдыга, встретив Павла, останавливался и говорил без всяких усмешек:

- Здорово, Павел.

- Здорово, - отвечал Павел каждому.

Пришлые тоже побаивались Павла. Были случаи, что и они пытались дать ему милостыню, выбегали на улицу и совали хлеб или деньги. Павел как не видел протянутого, шел и шел по однажды проложенной дороге.

* * *

Платоновна рассказывала… Парни вокруг Васени в пору ее юности кругами ходили, издали любовались, лапать-то опасались. С виду-то тонкая, а чуть что за палку хватается, и не знаешь по какому месту съездит. Лет с шестнадцати мы с ней и подружились. Мамонька моя жалела сиротку и присматривала маленько. Васеня ее, как и я, мамонькой стала звать.

Тереха и пошел к моей мамоньке за Васеню свататься. Первый парень на деревне, вся рубаха в петухах. Мамонька хотела отдать ее за Тереху, парень неплохой, тракторист, в почете, семья наша, кержацкая. Но Васеня отказала, видно не лежало сердце.

Варюшка помнила отрывки разговоров с матерью.

Мамонька, а мне Платоновна сказала, что когда ты молодая была, то была дура, и не пошла замуж за хорошего тракториста Тереху? Почему ты была такая дура, и не пошла замуж за тракториста Тереху? Трактористы-то нонче вон как хорошо зарабатывают!

- Я этой Платоновне завтра космы-то выдеру, чтоб она не болтала тебе что попало. А Тереха-то уж больно рябой был, видно птички летели мимо и напятнали на него и прямо на лицо. Как с таким жить? – и мама хохочет.

- А Платоновна говорила, что он хороший парень был, а ты отказала.

- Много у нас, Варюшка, до войны хороших парней было, да полегли все. И Тереху убили в сорок третьем году. Какая теперь разница кто за кого сватался, и кто за кого замуж собирался, всех наших женихов на войне сгубили.

- Мамонька, расскажи мне все-таки, как тебя сватали.

- Я тебе уже раз десять рассказывала.

- Мама, ну, пожалуйста.

Мама смеется, они с дочкой любят этот рассказ. И Васеня начинает, не торопясь, рассказывать дочке. В сороковом году осенью на хлебозаготовки приехал в деревню-то нашу парень. Звали Михаилом, годов двадцать-то ему было.

- Мам, а он красивый был?

- Черноволосый, высокий, статный такой. Помню, что большой он был, не толстый, но широкий в кости, какой-то надежой сразу от него веяло. Наши-то мужики помельче были.

Присох этот Михаил к Васене с первого дня. Пробовал проводить ее, да она отвадила. Не привыкли у нас в деревне, чтобы чуть познакомились, да сразу и в провожанье играть. Советская власть-то советской властью, конечно, только строгие у нас были порядки тогда в деревне, кержаки-то наши деревенские еще живые были.

- Мам, а ты с ним целовалась?

- Поцеловалась бы я тогда, как же. У мамоньки, матери Платоновны, вожжи приготовлены были для целовальников...

Что было дальше, только Платоновна могла рассказать, пока жива была. Пробыл Михаил в деревне недели три всего, да и уехал. Через месяц письмо Васене написал, что жениться хочет. Васеня-то ответила, видно тоже он ей понравился. А работал он тогда в области, километров за триста от нашей деревни. Раза два еще в деревню приезжал. Васеня встречать-то его встречала, а держала себя с ним строго, он и спал в конторе. Привез ей отрез на платье, потом платье-то сама она и сшила. Уж больно баское, тогда у наших не было таких платьев-то. Само синее, а на синем-то ромашки.

Зимой сорок первого года приехал свататься. Мамонька Платоновны сама учила его сначала как положено у кержаков свататься, а потом и сама-же принимала его со сватами. Сваты пришли вечером, встали под матицей. Мамонька Платоновны пригласила гостей поклоном, прошли они в красный угол...

Варя помнит дальше только фразу «У вас-то невеста, а у нас-то жених. Нельзя ли род свести. Да сватовство завести?» Помнит еще что-то про рукобитье и слова: «Смотри, сват, не имей другого слова».

Расстроить свадьбу после рукобития в деревне считалось позором. Сговорились со свадьбой на осень. Да не дожил до свадьбы Васенин жених, так и осталась она просватанной невестой на всю жизнь. Дальше мама не любила рассказывать, говорила, что нечего больше говорить, все сказано.

Платоновна потом рассказывала… Пожениться-то не успели, призвали Михаила в сорок первом на войну. Три письма успел Васене написать, все просил ждать и никого к себе не подпускать, невестой ведь была. Писал, победим фашистов, приеду и свадьбу сыграем. Последнее письмо Васеня в октябре сорок первого и получила, тогда письма-то долго шли. А сам-то Михаил отвоевал месяца три, наверно, да и убили его.

А Васеня-то и не знала, что убили жениха, так всю войну и ждала его. Родителям-то его видно сообщили, а ей кто сообщит, не жена ведь она ему была.

Всю войну вместе с другими бабами и девками проработала Васеня на лесозаготовках. Мужиков-то всех под чистую призвали. Вернулся один Иван Окулов, летчик-герой на одной ноге. За него еще до войны Акулю просватали, он на ней и женился. Больше женихов в нашей и в соседних деревнях не было. Все за Родину полегли.

Потом уж после войны мамоньке Васеня рассказывала, что снится ей сон один и тот же. Будто солнечное летнее утро. Знакомая до каждой кочки дорожка к нашей реке Визь, по которой мы девчонками бегали купаться. Идут по этой дорожке трое: она, Мишенька ее убитый и между ними бежит и смеется черноволосая девочка лет семи. Утром удивлялась, как можно втроем по этой дорожке бежать, она ведь такая узенькая. И девочка на нее не похожа, как будто узкоглазенькая. Мамонька сказывала, что сон хороший, встретит еще она своего суженого и будет у нее девочка.

Большие политики того времени всех мастей, как взбесились все разом, собрали мужиков всей наций без разбору, и молодых, и не очень, в огромные армии и столкнули их в кровавой бойне на шесть лет. Ради их корыстных целей и политических амбиций полегли миллионы мужиков на полях той кровавой войны.

Остались в городах и деревнях невесты без женихов, бабы без мужей, старухи без стариков. Боженьке, видимо, и пришлось, на время, разрешить бабам забыть о домострое, и рожать детей, не выходя замуж. Иначе бы и до сегодняшнего дня не хватало невестам женихов.

* * *

Платоновна рассказывала…Бабы замуж тогда выходили за кого попало. И за стариков шли, и за молоденьких совсем. Я - то вышла за беглого, беспаспортного. Пришел мой Петр в нашу деревню неизвестно откуда, росточком маленький, уж немолодой, назвался Скворцовым. Мамонька моя его к себе жить-то и пустила. Он нам крышу перекрыл, сарай новый срубил, баню. Все молчком, молчком, а работал и работал. Мамонька моя нарадоваться не могла.

Так и стали мы с Петром жить, не расписывались, у него ведь и паспорта-то не было, и ни справки никакой. Так и жили, пятерых детей нажили, всех на ноги поставили, а что звали его от рождения Яковом, и фамилия его настоящая была Плотников, я только годков пять назад узнала. О себе ничего никогда не рассказывал. Знали, что беглый, а откуда, почему так я и не узнала, царствие ему небесное. Тридцать годков мы с ним прожили

Втроем: Васеня сама, да мы с Петром и ставили мы Васене дом новый. Место она только плохое выбрала, перед окнами дорога, за дорогой прямо речушка, а вдоль огорода ручей течет и в эту речушку впадает.

Мамонька ее отговаривала, что ты, как сычиха, одна будешь жить за двумя мостами от всей деревни. Но Васька уперлась, ручей в огороде ей нравился. Мамонька говорила, что дом надо делать небольшой, не выдюжите пятистенок-то строить, что за сила такая две бабы да Петр. Васеня настояла на своем, чтобы дом был кержацким, пятистенком, с двумя горницами, за высоким тесовым забором.

В этом кержацком доме и прошло Варино детство. Внутри избы было две горницы, между горницами закуток. Из закутка дверь вела в глубокий подвал, его называли голбец. В голбце хранили картошку россыпью, в середине рыли погреб, куда поздней весной сгребали снег и устраивали на лето ледник.

Там же в закутке была и лестница на подволоку, так называли чердак. На подволоке развешивали травы для заварки чая, от разных хворей, для бани, чтоб запаривать для духу. Из закутка же была дверь в холодную горницу, там жили только летом, зимовали, обычно всей семьей в теплой половине избы. Со стороны чистого двора были просторные сени. У Васени там стоял ткацкий станок, на нем ткали половики, которыми устилали полы и лавки, ткали и полотенца.

С одной стороны избы была чистая половина двора: здесь стоял амбар, сарай, тут же был вырыт колодец, через двор были проложены полосами тесовые тротуары между хозяйственными постройками. Такой же тротуар вел и в огород, где подальше от избы, чтобы избежать лишней опасности от огня, построили баню. С другой стороны избы был выход к конюшням, загонам для скота.

Платоновна говорила: «Втроем-то мы бы не справились, да старики-то направили баб и сами где могли, помогали, «помочь» делали разов пять, так дом-то и поставили». Что такое старая кержацкая «помочь» Варя знала. Это порядок такой, когда вся деревня и стар и мал собираются, чтобы помочь одной семье сделать тяжелую работу.

Варя помнит, что и они с мамой ходили на «помочь» к старикам, картоху рыть осенью, сено убирать тем, кто сам уже не может, а родственников нет. Собирались на «помочь» человек двадцать и взрослые, и дети, работали весело, после «помочи» всегда был обед для всех, кто помогал.

* * *

В своем доме и стала жить Васеня отгороженная от деревни двумя мосточками, потом только Маня с Митей Юрковы рядом свой дом поставили. Видно, ручей-то в огороде счастье и уносил мимо. Годочка через три как дом поставили, Костька родился.

Рожать-то Васеню возили в деревню Варакуши, тогда там больница была. Платоновна со своим мужем Петром ездили за ней, чтобы забрать из больницы вместе с сыночком. Как привезли ее в деревню с новорожденным мальчонкой, так бабы и потянулись с подарками. В избе у нее вся деревня, почитай перебывала, все гадали от кого мальчонку родила, хотели высмотреть чьи глазки, чьи бровки.

Костька-то рыжеватый родился, а тут сосед Семен Вахлаков-то тоже рыжий и ребята у них с Пиной рыжие. Пина раз десять ходила на Костьку посмотреть, все сравнивала со своими, с Семеном. Потом успокоилась, у ее-то Семена на голове как огонь горит, и дети все с пожаром на головенках, а Костька потемнее будет и вроде глаза-то серые, и кожа смуглая. Нет, не Вахлаковская порода.

Васеня смеялась только, отшучивалась на вопросы про отца, говорила «Боженька сыночка послал». Платоновне-то все-таки сказала, что появился Костька от заезжего киномеханика, тот, поди, и не узнал, что сын у него растет.

Работала Васеня и дома и в колхозе. В колхозе-то задаром считай, работали, копейки давали. Кормились с мальчишкой лесом да огородом. Из лесу грибов, ягод натаскают, насолят, наварят. Картошка, капустка, морковка, свеколка, все свое. Корову всегда держали, да поросенка, да пару овец, да кур, да уток. Голодными не были, Васеня часто вспоминала поговорку своего отца «кержацкая кровь найдет чем робят накормить».

Мальчишка рос шальной. В деревне безобразничал, огороды чужие грабил, дрался, воровал у соседей. Да тогда много таких было, безотцовщина. Мужиков Васеня отваживала, хоть и липли как на мед. Ей уж почти сорок, а она такая же гибкая, как девчонка, в косе ни одного седого волоса. Всегда в короне вокруг головы.

По соседству-то с ней дом поставили Маня с Митей. У Мани отца с матерью после войны в лагеря отправили. Тогда деревенским самим-то запретили рожь сеять, в колхозе зерна давали мало, только до первых холодов хлеба хватало. А у Маниных родителей семеро детей, Маня старшая была.

Вот у нее отец с матерью и пошли на колхозное поле колоски собрать, которые все равно под снег бы ушли, уборка-то уж завершилась. Никишка, он у нас председателем-то был, написал на них в район, что, мол страна голодает, а староверы все под себя гребут. Приехали из района и забрали обоих, и мать, и отца.

Шестерых ребятишек в детдом отправили, Маню-то оставили в колхозе работать, ей тогда четырнадцать уж исполнилось. Никишка в том году второй раз сгорел, подпалили опять ему дом-то его новый, только сам с женой да детьми успел выскочить. Маня вышла замуж за Митю Юркова, ей пятнадцать, ему шестнадцать было. Дом они сами себе ставили, кержаки «помочь» собирали, помогали.

Так и жили Федорины. С одной стороны соседями была семья Вахлаковых Семена и Пины, с другой Юрковых Мани и Мити.

Кто же так безжалостно управляет отдельно взятыми человеческими судьбами? Кто бросает человека в горнило исторических событий, не спрашивая его желания, коверкая его судьбу, круша семью, выворачивая его душу наизнанку?

Может боженька испытывает свои неразумные создания, заставляя нас ради сохранения своей жизни и жизни своих детей, быть то добрыми, то злыми, то расчетливыми, то бескорыстными? Или возомнившие себя наместниками бога на земле, политики, считают миллионы людей просто человеческим мясом, бросают нас в угоду своим амбициям в катастрофы войн, жерла революций, под гильотину политических репрессий?

Время от времени возникает подозрение, что они заключили союз. Договорились о неразумном использовании человеческого ресурса с целью испытать всех и каждого, заставить людей выживать в самых невероятных, адских условиях.

Кто выстоит, сумеет сохранить в душе каплю сострадания к ближнему, боженька, возможно, берет на заметку и призывает к себе. Может быть, награждает вечным покоем, а возможно жалует чином ангела.

Тех, кто не выдержал эту неравную борьбу с политиками, сломался, изуверился оставляет боженька на земле, пускает на удобрение. Прорастаем мы из глубины земли садами и пашнями, лесами и лугами. Благодаря нам земля родит…

В небольшом уютном доме высокая и стройная, темноволосая женщина, лет сорока с небольшим, вечерами садится за письменный стол. Пишет, перебирает листы бумаги, потом задумчиво смотрит на портрет матери. И вспоминается ей еще и другая судьба, и совсем другой портрет.