г.Ульяновск

Глава 13

Шел июнь одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Варя Федорина приехала после окончания восьмого класса домой. Вместе с ней приехала и ее подружка Голубева Вера. Они только-только успели навести в доме и во дворе порядок, как приехали стрший брат Костя и мама Вари.

Васеня Федорина была слаба после длительной болезни и операции. Врачи предприняли попытку спасти ее от рака с помощью операции. Операция-то прошла успешно. Но выздоровеет ли больная? На этот вопрос никто ответить не мог. Некоторые и тогда выздоравливали. Костя занес мать в дом на руках, свои-то ноги Васеню пока не держали.

Варя так была рада, что мамонька ее дома, что крутилась вокруг ее кровати без конца. Вот и весь следующий день дочка хлопочет возле матери. Васеня просит снять с ее шеи крестильный крестик и почистить, и дочка радостно бросается в закуток за печкой. Наливает там в тазик воды, берет чистую тряпочку и почти бегом возвращается поближе к матери. Продолжая начатый с матерью разговор, она старательно отчищает мамин крестик пищевой содой, вытирает досуха и показывает заблестевший крестик матери. Мать одобрительно кивает.

Тут же, сидя у матери на краешке кровати, плетет из серых шелковых ниток новую веревочку, потом надевает на нее крестик и вешает матери на шею. Усаживает мать в подушках повыше, кладет ей на колени их «древлеправославную» книгу, поддерживает тяжелый том, пока мать молится. Мать помолилась, смотрит на божницу и укоризненно говорит дочери:

- Николу Угодника всего известкой забрызгали, малярки, разве закрыть нельзя было?

- Мы закрывали марлей. Да видно сквозь ее попало. Сейчас я его почищу.

Варя легко вскакивает на табуретку, достает с божницы икону, опять бежит с тем же тазиком в закуток, выливает в ведро грязную воду, наливает чистой воды, опять с тазиком бегом возвращается поближе к матери. Чистой тряпочкой с той же содой тщательно оттирает оклад иконы, лик бережно протирает чистой тряпочкой. Мать строго присматривает за ней. Варя уже вскочила на табуретку, чтобы поставить Николу на место, вдруг слышит тихий мамин голос:

- Дай-ко мне икону-то.

Девочка спускается с табуретки, подносит Николу матери. Васеня бережно берет икону слабыми руками, ставит ее себе на грудь, долго рассматривает, задумчиво говорит:

- Варюшка, иконе этой уж лет триста. Мамонька говорила, что дед Лукоян привез ее из Сибири, от тамошних кержаков, выменял на мешок муки. Мы с моей-то мамонькой, когда нас из дому-то выгоняли красные, только Николу и успели с собой взять, да книгу вот эту,- и Васеня показывает рукой в сторону табуретки, на которой все еще лежит старая в кожаном переплете «древлеправославная» книга.

- У бабки Марьяны потом на божнице так и стояли лет десять два Николы, наш да ее. Мамонька-то перед смертью мне велела Николу беречь. Я умру, ты его себе возьми, тоже береги.

- Хорошо, мамочка, только ты пока не умирай, я еще маленькая.

- Дак, кто знает, что боженька надумает. Моя-то мамонька умерла, я как ты сейчас была. Счас-то лечат, больницы есть, может и поживу, бог даст, еще. Может еще и не только у Костькиных ребятишек пеленки постираю, и у твоих успею.

- Мам, да я сама все пеленки-то постираю.

- Сама-то, конечно, сама, самакалка. Да без матери-то плохо расти. Ладно, меня мамонька Платоновнина подобрала, а то еще неизвестно как бы я тогда, в войну-то выжила. Все ведь подчистую забирали.

Мать задумалась и минут пять молча смотрела на икону, видно вспомнила свою нелегкую сиротскую юность. Потом заговорила негромко:

- Помню, осенью сорок второго года мы-то с Харитоньей Платоновной на лесозаготовках заработали по полмешка зерна, мамонька Харитоньина его отвезла на мельницу, муки получилось килограммов двадцать. Ну, думали всю зиму проживем как королевны. Летом-то лебеды насушили два мешка, так будем подмешивать ее побольше и всю зиму с хлебом будем. Спрятали в амбар, старыми мешками забросали, сверху доски, мамонька приговаривала: подальше спрячешь, поближе возьмешь. Только и порадовались, что до ноября.

В ноябре-то приехали с района на заготовки и все у нас выгребли. Меду было два горшка, так оба и забрали. Нашли в амбаре и наш мешок с мукой. Мамонька-то Платовнина сразу слегла, как же так вроде свои, а грабят хуже, чем чужие. Ладно хоть картошку оставили, так и пекли всю зиму хлеб из картошки с лебедой. Счас-то совсем другое дело, с голоду-то не помрете, никто ниче не отнимет. Лишь бы войны не было.

* * *

Потом один за другим пошли такие хорошие дни! Варя рядом мыла полы, убирала со стола, штопала белье, а мать ей что-нибудь неторопливо рассказывала. А подружка Вера Голубева все чаще пропадала где-то с Витей Вахлаковым.

День, наверно, на пятый после приезда девчонок, тетя Пина велела им вместе с Вахлаковыми очистить берег речушки, которая текла у них перед домами. Надо было убрать с берега и в самой речушке весь мусор, который накопился за зиму и весну. Дело привычное, такую работу они все вместе делали каждый год.

Варя с Верой в шортах, Витька, Валюшка в штанах, с закатанными выше колен штанинами, бродили по воде и собирали со дна мусор. Витя ходил все время рядом с Верой, если она схватывает большую корягу, он тут же бросается ей помогать. Варя с Валюшкой опять со значением переглядываются, улыбаются, но те двое, увлеченные друг другом, совсем не замечают их переглядываний. Вот изменщик коварный, я для него уже не гожусь, думает со смехом Варька, прямо как в песне «Красивая и смелая дорогу перешла, черешней скороспелою любовь ее была…»

Валя с Варей уже прозвали их между собой двойкой на «В», вспомнив, как в детстве, их троих тетя Васеня и тетка Пина звали троицей на «В»: Валя, Варя, Витя. А теперь на их глазах рождалась новая конфигурация их старой дружбы: двойка на «В», в которой вдруг соединились их друг и брат Витя и Варина подруга Вера.

Вера вдруг уставилась на дорогу вдоль улицы. Рот ее чуть приоткрылся, глаза расширились. Варя проследила за ее взглядом и ее челюсть тоже чуть вниз отвалилась. По улице в их сторону, покачиваясь на высоких каблуках, в синей юбке и белой блузке, только без пионерского галстука, плыла своей легкой походочкой их детдомовская пионервожатая Наталья Воронина

Обе сначала обалдели, а потом обрадовались, и помчались бегом навстречу с криком:

- Наташа!

Обняли ее, идут все вместе к дому Федориных, Вера у нее на одной руке повисла, Варя на другой. Виктор с Валюхой тоже подошли к ним, поздороваться с гостьей.

- Это Наташа, наша вожатая. Наташа, а это Валя и Виктор Вахлаковы, наши соседи, - говорит Варя. Наташа здоровается с ребятами, улыбается как хорошим знакомым, знает их из Варькиных зимних рассказов. Девчонки ведут Наташу в дом, она останавливает их у калитки:

- Подождите-ка, беглянки, поговорим сначала.

Они садятся втроем у калитки на лавку, Вахлаковы вернулись чистить речку.

- Варя, меня ведь за тобой послали, почему вы сбежали?

- Просто собрались, да уехали, мы ведь закончили учиться!

- Вы несовершеннолетние и просто так уезжать не имеете права.

- Да пошли они к черту, пусть сами идут в ткачихи или в эти дурацкие оформители, я не пойду, - говорит девчонка горячо.

- Варь, я должна привезти тебя обратно. Вера, а за тобой поехала Антонина Владимировна, она, наверно, уже у тебя дома.

- Вот повезло Верухе, Антошка приехала, а ее нет.

Вера смотрит на Варю и говорит:

- Так я в письме написала, что к тебе поехала, Антошка, может, завтра здесь будет.

- Мы тебя спрячем, а Антошке скажем, что тебя волки съели, она поплачет-поплачет и вернется ни с чем! – смеется Варя.

- Она тебя вместо меня привезет, - хохочет Веруха.

- Что вы смеетесь, девчонки? Закон такой, пока вы не переданы официально в другое учебное учреждение вы детдомовские, а значит, уезжать можете только по заявлению взрослого родственника.

- Наташ, нам надоело быть детдомовскими, никуда мы не поедем. О, идея! У меня же Костька совершеннолетний, он и напишет заявление про то, что мы домой уехали, и они от нас отстанут!

- Варя, мне велено привезти тебя, - упирается Наташа.

- А ты скажи, что и ее волки съели, в этом году они злые, - говорит Веруха.

- Им надо, чтобы вы выбрали училище, разнарядка - детдомовцев распределять в два училища.

- Наташа, я тебя очень люблю, но в детдом ты меня даже под дулом автомата не заведешь! Поэтому давайте что-нибудь придумаем, - предлагает Варька достаточно миролюбиво.

- Вера, а ты поедешь со мной?

- Я-то тем более не поеду, ты же не за мной приехала! – говорит с хитрой улыбкой Голубева.

- Наташа, пошли к нам домой, мама обрадуется. Ты только ничего ей не говори, до утра что-нибудь придумаем, - предлагает Варя.

- Нет, я лучше обратно поеду, скажу, что не застала тебя дома.

- Они тебе все равно не поверят, надо что-нибудь поумнее придумать!, - говорит Вера.

- Сегодня больше не будет автобуса до города. А завтра мы тебя до Сосновки проводим, давай, а?- говорит Варя, смотрят они вдвоем на Наташу и упрашивают остаться.

- А что твоей маме скажем, с чего я вдруг приехала?

- Не с чего, а к кому! Ты к нам в гости приехала! Пошли, - они вдвоем уже тянут Наташу к дому и она больше не сопротивляется. Она и сама так давно хотела побывать в этой просторной кержацкой избе, увидеть лик Николы Угодника, которого особо почитают в этой семье, узнать каким бывают голбец и подволока, залезть в дупло в старой иве, про которое ей рассказывала Варя Федорина.

Детдомовская пионервожатая Наташа Воронина очень понравилась Васене, особенно ей пришелся по душе рассказ о том, что эту симпатичную девушку, как пионервожатую, специально попросили съездить к маме Вари Федориной и рассказать какая у нее умная и воспитанная дочь. Варя с Верой до того вечера даже не подозревали, что девочка из приличной семьи по имени Наташа умеет так качественно врать!

Вечером девочки рассказали все Косте, и про то что подружки сбежали из детдома, никому не сказавшись, и про то, что их собираются отправить по разнарядке в какие-то дурацкие училища, в которых вечный недобор желающих учиться, вот и заставляют идти туда детдомовских, и про то, что Наташе велено привезти Варю обратно, а за Верой поехала их воспитка Антошка. Девчонки старались не зря, в старшем брате Вари они сразу получили деятельного союзника. Костя не надолго призадумался, а потом быстро сообразил, как лучше выкрутиться:

- Не вешайте, носы, беглянки, я напишу Наташе длинную объяснительную и отмажу вас от детдома. Вы - не рабы, рабы – не вы!

- Как отмажешь? – спросили они втроем почти хором.

- Напишу, что отправил в мае заявление по почте, думал, что оно уже дошло, зашел за вами рано утром и забрал.

- А если не поверят?

- Да им наплевать на вас обеих, им надо, чтобы вы свалили скорей из детдома, но есть распоряжение, сваливать вы можете только в два училища. Наташа, как я могу забрать документы девчонок, чтобы они сами могли поступать куда захотят?

- Просто так не отдадут, они должны передать их в одно из училищ, такой порядок.

- Наташа, не надо их в училище загонять, они у нас девки башковитые, их учить надо! - говорил Костька и в шутку гладил Варю по голове, начиная с затылка и заканчивая ее носом. Она засмеялась и отбросила его руку, старший-то брат растет у нее в глазах не по дням, а по часам.

Наташа задумалась на пару минут, потом не очень решительно сказала:

- Я отца Андрея попрошу, может он что-нибудь придумает.

Потом все по очереди помылись в бане, сходили на костер на Визь. Вечером девчонки не могли наговориться с Наташей, долго сидели у Федориных в огороде, на берегу ручья. Варя с Верой упрашивали ее остаться хоть не надолго, но Наташа сказала, что ей все-таки придется завтра возвращаться, а то из детдома за ней вдогонку еще кого-нибудь за Варей пришлют.

Рано утром две подружки проводили Наташу до Сосновки, посадили в автобус. Она везла с собой длинную, как и обещал Костя, объяснительную написанную им собственноручно. Прощаясь, Варя спросила:

- Наташ, а ты остаешься работать в детдоме?

- Нет, я оттуда сваливаю, как твой брат говорит. Через неделю уволюсь, поеду в Пермь сдавать экзамены в универ.

- Мама моя тоже осенью наверно в Пермь поедет на операцию, я с ней хочу поехать, может быть, мы там сможем встретиться? - спросила с надеждой Варя у старшей подруги, потому что очень грустно было думать о том, что с Наташей Ворониной они расстаются навсегда.

- Я верю, девчонки, что мы с вами еще много раз встретимся и не только в Перми, ведь вы теперь люди свободные!- ответила им Наташа.

Они расцеловались и отправили Наташу на автобусе.

- Хорошо, что за мной ее отправили, а не Антошку! - сказала Варя своей подруге, когда они возвращались в Бабушкино знакомой дорогой.

- Антошка бы не дошла до твоего дома, - сказала Вера. Они посмотрели друг на друга и засмеялись, потому что обе представили себе как их детдомовская воспитка на своих слоновьих ногах идет семь километров пешком по жаре.

Андрей, сердечный друг Наташи, был, как подружки узнали позже, сыном первого секретаря райкома КПСС, а тогда это было очень круто. По просьбе Наташи, любимой девушки его сына, который в то время служил в армии, могущественный партийный босс районного масштаба вмешался в судьбы двух девчонок из детдома самым лучшим образом: через областное управление образованием договорился, чтобы их двоих в виде исключения, перевели в девятый класс школы-интерната для слабовидящих детей в городе Перми.

Письмо от Наташи с этой радостной вестью девочки получили через неделю. Наташа писала одновременно девочкам и Вариной маме, чтобы ее успокоить, что это не детдом, в этой школе-интернате учатся и лечатся дети со всей области с ослабленным зрением и сироты, и те, у кого есть родители, но живут далеко от больниц. Варя знала про эту школу, в ней училась девочка Ксения, которая носила очки с толстыми стеклами, они с Варей вместе путешествовали на «поезде дружбы», потом даже написали друг другу несколько писем.

Страна потеряла тогда двух талантливых ткачих, а может и выдающихся художников-оформителей. Мать радовалась вместе с девчонками, потому что получалось, что и Варя тоже буду в Перми, когда ее будут оперировать в очередной раз!

Вера Голубева в середине июля уехала в свою деревню к старшим сестрам. Подруги договорились, что она вернется к Федориным двадцатого августа и они вдвоем с Варей поедут в Пермь. Васеня дождется направления на операцию и Костя отвезет ее в областную больницу.

* * *

Недолгое счастье семьи Федориных в августе опять закончилось. Мать снова чувствовала себя плохо, операция дала матери облегчение только на четыре месяца. По ночам она то кричала, то плакала от боли. Сосновская врачиха научила Варю ставить матери уколы. Она колола лекарство по три раза за ночь, после каждого укола полегче Васене становилось не больше, чем на полчаса

Теми бессонными августовскими ночами Варя лежала на кровати, смотрела на божницу, находила глазами лик Иисуса на старой иконе и то молилась, то мысленно разговаривала с боженькой, и он как будто отвечал ей.

- Отче наш, иже еси на небеси, да светится имя твое, да приидет царствие твое. Милый боженька, помоги маме, пожалуйста, сделай так, чтобы ей не было так больно.

- Ты хочешь, чтобы я забрал твою мамоньку к себе, только здесь у меня ей не будет никогда ни больно, ни холодно, ни грустно.

- Боженька, миленький, ведь мамонька всегда верила, что ты все можешь, а нельзя ли сделать так, чтобы мамоньке здесь у нас не было так больно?

- Там у вас я не могу человека избавить от боли, потому это боль телесная, а я-то больше специалист по душевным хворям.

- Милый боженька, ну помоги мамоньке выздороветь, пойми, что мне совсем невозможно остаться без нее.

- Мамонька твоя так больна, она прожила трудную жизнь, устала, она больше не может жить, она не выдержит. Я возьму ее к себе и дам ей покой, она отдохнет.

- Боженька, а как же мы с Костькой одни останемся, ведь у нас совсем никого нет.

- Мамонька вас не бросит, она будет присматривать за вами сверху, она не забудет вас. И мне не даст забыть.

- Боженька, миленький, мы с Костькой почти взрослые, она может больше не работать, не забирай ее. Пусть она с нами поживет в покое.

Но боженька вдруг замолкал.

Варя вскакивала от крика больной, надо поставить маме укол. Спасибо, что Наталья Воронина где-то через завсклад, завмаг через своего будущего свекра отца Андрея достала обезболивающие лекарства, они хоть ненадолго снимали боль, и мама могла отдохнуть.

Юность она богата счастьем одним и только, - это строчка из стихов какого-то известного советского поэта. Варя в детдоме много таких стихов учила, чтобы на конкурсах выступать.

Ее юность же юность толко начиналась, но уже и в самом начале она была богата и счастьем и горем. Радость от встречи с друзьями на всю жизнь, когда она понимала, что человек такой свой, родной, что не понятно как она раньше без него обходилась. Она любила Валю и Витю Вахлаковых, Веру Голубеву и Наташу Воронину. Юрка Королев стоял особняком, она помнила его, но он уехал из детского дома еще в середине восьмого класса и даже не попрощался. Варя еще не разобралась, как она последнее время к нему относится, но очень хотела бы встретиться с ним снова.

Над всем этим тяжелая болезнь мамы, которая давит своей безысходностью, заставляет все время думать, как преодолеть это все, как спасти маму, как сделать так, чтобы она не уходила.

Наступила осень одна тысяча семьдесят восьмого года. Васеню еще в августе положили в районную больницу с резким ухудшением общего состояния. Варя дождалась Веру Голубеву. Втроем с подругой и с навалившейся на душу тоской она поехала в Пермь в новую школу. Проучиться в этой школе успела только месяц.

* * *

Друг за другом постоянной чередой идут такие разные дни. В один из которых, кажется душа не выдержит огромного горя, разорвется на мелкие кусочки и превратится в снаряды, которые будут летать по свету и ранить других людей, потому что одной это вынести не возможно. И тут же другое солнечное утро вдруг рождает в больной душе светлую надежду на чудо, есть же какие-то другие лекарства, надо попробовать вылечить маму. Она еще поправится, так не должно быть. Чтобы дети оставались без матери так рано.

Десятого октября Варю Федорину вызвала секретарь директора с урока алгебры и сказала, что звонит ее старший брат и просит подойти ее к телефону. С третьего этажа по лестнице и по длинному коридору первого этажа Варя неслась пулей. Взяла в приемной директора трубку телефона и услышала сдавленный голос старшего брата. Все, после первого сказанного им слова у нее в сердце как будто иголки впились, миллионы маленьких острых иголок.

- Здравствуй, Варя. Приезжай как можно быстрее, мать тебя зовет. Она очень плохо себя чувствует, хочет тебя увидеть. Деньги на дорогу у тебя есть?

- Есть, я сегодня приеду.

Она бросилась из приемной директора обратно в класс, схватила свой портфель, ничего не объясняя, побежала в спальный корпус. Рванула с общей вешалки в коридоре свою куртку, вытащила из-под матраса пятьдесят рублей, которые Костя ей велел не тратить, а сберечь на всякий случай. Потом побросала в синюю сумку из плащевки какие-то вещи, и так в школьной форме опять бегом понеслась на остановку автобуса, который шел в аэропорт. Времени было половина первого, а в пять часов из Перми в районный город вылетал кукурузник. Это Варя хорошо помнила, потому что на том кукурузнике они с Верой прилетели в Пермь чуть больше месяца назад.

Долетела на самолете до райцентра к семи часам и обнаружила, что автобус до Сосновки будет только на следующее утро. Ждать было невозможно, ее звала мама. Варя доехала на городском автобусе до выезда из города и начала ловить попутную машину. Но в этот поздний для глухой провинции час никто не ездил в Сосновку. Несколько машин, которые остановились на ее отчаянные размахивания обеими руками, ехали в другую сторону и не могли ее подвезти в Сосновку.

Простояв час безрезультатно, Варя решила идти пешком. Она прошла уже километров десять, когда возле нее притомозила легковая машина.

- Девушка. Вы куда идете ночью одна?- спросил притормозивший водитель.

- Мне надо срочно в Сосновку.

- Садитесь, я вас отвезу. Мне все равно куда ехать, я новую машину обкатываю.

Варя села в машину рядом с водителем. Он не заметил в темноте ее зареванного лица. Счастливому владельцу новых «Жигулей» хотелось поделиться с неожиданной пассажиркой своей радостью, и он спросил:

- Куда такая красавица торопится? К жениху наверно?

- К маме, у меня мама очень больна.

- Извини за дурацкую шутку, давай тогда быстрее поедем. Сделаю доброе дело, подвезу тебя до мамы, и тогда, наверно, машина будет мне лучше служить. Ты как думаешь?

- Я так же думаю,- ответила девочка рассеянно. Ее мысли были далеко.

Через час были уже в Сосновке. Дальше водитель ехать не мог. От осенних дождей небольшая река Соновка расширилась и подмыла опоры моста, через который шла дорога в Бабушкино. Был еще другой мост, но это нужно было ехать вдоль реки еще двадцать километров. Варя вышла из машины, забрала свою сумку, сказала водителю спасибо. Он заволновался, как же она ночью пойдет через реку Сосновку, если мост обвалился.

- Пройду по опорам, не волнуйтесь, мне не привыкать, я здесь маленькой еще в школу ходила. Этот несчастный мост два раза в год обваливается.

- Ну, давай. Счастливо тебе девочка дойти до своей мамы.

Днем бы Варя по этим опорам перебралась без труда, но в темноте нога ее соскользнула с бревна и она полетела в речку на самой середине. Бухнулась в ледяную уже в октябре воду, не чувствуя холода поплыла к другому берегу, сумку только пришлось отпустить, думала куртку сбросить, но все таки в куртке смогла добраться до мели. Встала на ноги и вся мокрая побрела по знакомой дороге.

Варя шагала и шагала. не вглядываясь в темноту. Она могла бы пройти эту дорогу к родному дому и с закрытыми глазами. Шла она в кромешной тьме, но дорога представлялась так ясно, как будто был солнечный летний день.

Лес на той дороге начинается сразу за мосточком. Могучие вековые сосны подпирают там небо, и, кажется, что здесь расположился самый старый и неизменный уголок нашей планеты….

* * *

Глубокой ночью подошла Варя к калитке своего дома, во всех окнах горел свет, те тысячи маленьких иголочек, которые как будто впились в ее сердце от сдавленного Костькиного голоса, зашевелились все сразу от страшного предчувствия. Она вошла в калитку и сразу увидела деревянный гроб, прислоненный к стене дома возле крыльца. Села в изнеможении возле гроба на крыльцо, плечи ее опустились.

Костя услышал стук открывшейся калитки и вышел на крыльцо. Склонился над сестрой, увидел, что она вся грязная в мокрой школьной форме, тяжелой мокрой же куртке, и обхватил ее сильными руками. Чем он мог ей помочь, что сказать, чтобы успокоить? Нет таких слов, которые оказались бы сейчас кстати. Он молча приподнял ее с крыльца, и придерживая за трясущиеся от рыданий плечи, повел в избу.

Васени Федориной не стало в два часа дня десятого октября одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Умерла она без покаяния, Платоновна с утра приготовила «древлеправославную» книгу. Она знала как по старой кержацкой вере надо Васене покаяться перед смертью, да все не решалась приступить к своей умирающей подруге с этим. Васеня звала в бреду то Варю, то свою мамоньку Анну, то Костю. Так и не успела покаяться перед смертью.

Поэтому умершую нельзя отпевать, а только читать над ней молитвы на отход души. Варе Платоновна это все объясняла, но она как окаменела и ,конечно, так ничего и не поняла тогда – то ли хорошо это, то ли плохо – умирать без покаяния. Платоновна же ее и научила, как надо попрощаться с матерью.

В день похорон надо было положить три простых поклона перед иконой, обойти гроб по солнцу, подойти к маминому лицу и сказать слова «Прости меня Христа ради и благослови. Тебя Бог простит и благословит», потом повернуться к иконам и еще два поклона поясных. Потом можно покойницу поцеловать и отойти в сторону. Из-за слез Варя ничего не видела и не слышала. Платоновна водила ее по избе и помогала все сделать по старой вере.

На крыльцо притащили деревянный крест на могилу ставить. Надо было написать, кто похоронен. Так как Варя считалась самой грамотной в семье, то Платоновна ее и заставила писать. Дала бутылочку с черной тушью, тонкую кисть и лист бумаги, на котором ее рукой был написан текст. Костя примостился на крыльце рядом с Варей, и смотрел, склонившись над крестом, как она пишет « Здесь покоится раба божия…». Вдруг из глаз его кап-кап прямо на слова раба божия слезы. Варя посмотрела на брата, попробовала продолжить писать, но не смогла. Сели они рядом с крестом. Обнялись с братом оба разревелись. Пришлось Платоновне заставить на кресте писать Любаньку.

Как же так? Ради чего мама нас растила, поднимала на ноги, ночей не спала. А мы ничего не успели для нее сделать. Она так и ушла к боженьке, даже не отдохнув здесь на земле, - думала Варя, глядя в потолок в ночь, когда Васеню похоронили.

- Что же ты наделал, милый боженька, как же мы будем жить без мамы?

- А как же мама твоя сиротой выросла? Так и ты вырастешь.

- Боженька, тогда война была, их раскулачили, они скитались, и ее мама умерла от горя. А почему так рано умерла моя мама? Сейчас нет войны, у нас есть дом, Костя взрослый и я почти взрослая, ведь мама могла так хорошо пожить с нами, мы бы за ней ухаживали.

- Она бы все равно изматывала себя работой, такая она была, ни минуты ни посидит. Боженька умеет отмазаться, на все у него готовы объяснения.

* * *

Из дома Варя увезла с собой старинную икону Николая Угодника да мамин серебряный крестильный крестик. А старый мамин портрет, на котором она была снята семнадцатилетней девушкой, Варя еще в августе забрала с собой в интернат.

Перед смертью Васеня сказала Платоновне: «Варюшке скажи, у Кости теперь своя семья, он ей не опора, пусть отца ищет, на Волге где-то он живет. Он хороший человек, поможет». И передала с Платоновной для Вари тетрадный листочек в клеточку, где ее рукой был записан адрес Варюшкиного отца.

После смерти матери начал часто снится Варе один и тот же сон. Как будто идет она по старому ельнику на Альняшинских угорах. Ели стоят огромные вековые, мох стелется пружинистым ковром. Под сумрачными елями - большие белые грибы, костяника краснеет кровавыми пятнами. В ельнике и солнечно, и тревожно, и такая страшная стоит тишина. Вдруг в спину ей начинает дуть сильный, тяжелый ветер. Он толкает и гонит ее, она бежит по ельнику и сквозь ветер слышит волчий вой.

Бежит от этого воя быстрее, вой все ближе, чувствует, будто у нее за спиной страшный топот и волчье дыхание со свистом. Волки почти догоняют ее. Под ногами ложится тропинка, Варя по ней, вдруг появляется перед ней большой новый, бревенчатый дом. Бросается она в дверь, и с силой захлопывает ее за собой.

На одно мгновение замирает у этой двери и вздыхает с облегчением. Слышит опять волчий вой, оглядывается, а проемы окон в доме без рам, и в эти проемы лезут страшные волчьи морды. Она кричит от ужаса и просыпается.

За три детдомовских года она уже вроде привыкла сама за себя драться, обходиться без защитников. Но после смерти матери вдруг заметалась, как птица с перебитыми крыльями, вроде бы хочет летать, а не может. Сразу стала какой-то безудержно грубой, распущенной, взрослые ей не раз говорили, что она ходит по краю.